след лемминга

Q.: If question-asking is so fundamental to science, why has there been no research into how we might improve question-asking for learners in our places of education?

A.: I think, for example, quantum mechanics should be taught in schools for this reason. One of the reasons is that it’s a great way of seeing how the data from experiments can drive you to a rather counterintuitive picture of the world. For example, the rules of quantum physics are not by themselves complicated, but they are philosophically challenging. I think the scientific method is more important to teach than facts. I’m not that bothered if people know about the structure of the atom or whatever but I want people to understand how you get to these conclusions about the world.

Q. - How much of your final salary will you need in retirement?

A. - The common answer was 75 percent. But when we asked how they came up with this figure, the most common refrain turned out to be that that’s what they thought they should answer. And when we probed further and asked where they got this advice, we found that most people heard this from the financial industry. Sort of like two months salary for an engagement ring and one-third of your income for housing, 75 percent was the rule of thumb that they had heard from financial advisors

Q. - How do you want to live in retirement? Where do you want to live? What activities you want to engage in?

A. - And similar questions geared to assess the quality of life that people expected in retirement. We then took these answers and itemized them, pricing out their retirement based on the things that people said they’d want to do and have in their retirement. Using these calculations, we found that these people (who told us that they will need 75% of their salary) would actually need 135 percent of their final income to live in the way that they want to in retirement.

«Ничто в жизни не является настолько важным, насколько кажется важным, когда вы о нем думаете».

Образование — важнейший фактор при определении дохода человека, но оно далеко не так важно, как принято считать. Если бы у всех в мире было одинаковое образование, разрыв в доходах между беднейшими и богатейшими людьми уменьшился бы всего на 10%. Когда вы сосредотачиваетесь на образовании, вы упускаете мириады других факторов, которые определяют доход. Между тем разница в доходах людей с одинаковым образованием может быть огромной.

Доход — важнейший фактор удовлетворенности жизнью, но он далеко не так важен, как принято считать. Если бы у всех людей в мире был одинаковый доход, разрыв в степени их удовлетворенности жизнью сократился бы меньше чем на 5%. Доход значит еще меньше, когда речь заходит о счастье. Выигрыш в лотерее — счастливое событие, но эйфория скоротечна. Конечно, в среднем люди с более высоким доходом пребывают в более приподнятом настроении, чем люди с доходом низким, но эта разница в три раза меньше, чем принято считать.

Когда вы думаете о богатых и бедных, вы неминуемо фокусируетесь на обстоятельствах, при которых их доход имеет значение. Но счастье зависит от уровня доходов в меньшей степени, чем от множества других факторов.

Что касается причин, по которым начинаются изменения, то здесь есть две основные версии. Одна из них предполагает, что изменения не могут зародиться внутри системы, нужен внешний шок: похолодание, чума, наводнение, война. Систему толкнуло — она начинает шататься, и в этих условиях становится необходимым, а иногда хотя бы возможным изменить какие-то правила и обычаи. Вторую версию выдвинул Дуглас Норт, и она предполагает, что изменения зарождаются внутри системы, вытекают из самообучения людей. Роберт Фогель, вместе с которым Норт получил Нобелевскую премию по экономике, исследовал многие переломные моменты истории и показал, как это может работать.

Например, в школьных учебниках по истории до сих пор пишут, что рабство в США отменили, потому что оно стало экономически невыгодным, и капиталистический Север оказался мощнее рабовладельческого Юга. Однако Фогель доказал, что в середине XIX века рабство было очень выгодным — и, скажем, в Бразилии продержалось гораздо дольше, чем в США. При этом в Гражданской войне европейские политики были на стороне южан-конфедератов. То есть отмена рабства была одновременно экономически и геополитически нецелесообразна. Но, как сказано у Булгакова, «разруха не в клозетах, а в головах». Изменились вкусы и предпочтения: если в начале XIX века рабство было вполне нормальным явлением, то в его середине многие люди на Севере стали считать его недопустимым — они пришли к выводу, что нужно принципиально иначе выстраивать ценности. Это была внутренняя эволюция, приспособление людей к реалиям меняющегося мира.

The sorites paradox is a big part of why I never got a graduate degree. This puzzle, which I was obliged to consider in brain-numbing depth, concerns the question of how many pebbles make a heap. Two or three aren’t a heap; 100,000 clearly are. Yet there’s no precise number at which non-heap becomes heap, or vice versa: a single pebble can never make the decisive difference. “Heap” is an intrinsically vague notion, with unavoidably blurry edges; there’s no precise threshold for heapness. But there was a threshold to my tolerance for three-hour seminars about it. Before long, I joined the heap of PhD dropouts, my dreams of academic greatness dashed – I’m tempted to say pebbledashed – for ever.

Baboons are nasty, brutish, and short. They have a long muzzle and sharp fangs designed to inflict deadly injury. Their bodies are covered in thick, olive-colored fur, except on their buttocks, which are hairless. The species is defined by its social habits: The primates live in troops, or groupings of several dozen individuals. These troops have a strict hierarchy, and each animal is assigned a specific rank. While female rank is hereditary — a daughter inherits her mother’s status — males compete for dominance. These fights can be bloody, but the stakes are immense: A higher rank means more sex. The losers, in contrast, face a bleak array of options — submission, exile, or death.

While [Sapolsky] was disturbed by the behavior of the baboons — this was nature, red in tooth and claw — he realized that their cruelty presented an opportunity to investigate the biological effects of social upheaval. He noticed, for instance, that the males at the bottom of the hierarchy were thinner and more skittish. “They just didn’t look very healthy,” Sapolsky says. “That’s when I began thinking about how damn stressful it must be to have no status. You never know when you’re going to get beat up. You never get laid. You have to work a lot harder for food.”

So Sapolsky set out to test the hypothesis that the stress involved in being at the bottom of the baboon hierarchy led to health problems.

In the decades since, Sapolsky’s speculation has become scientific fact. Chronic stress, it turns out, is an extremely dangerous condition. And not just for baboons: People are as vulnerable to its effects as those low-ranking male apes. While stress doesn’t cause any single disease — in fact, the causal link between stress and ulcers has been largely disproved — it makes most diseases significantly worse. The list of ailments connected to stress is staggeringly diverse and includes everything from the common cold and lower-back pain to Alzheimer’s disease, major depressive disorder, and heart attack. Stress hollows out our bones and atrophies our muscles. It triggers adult-onset diabetes and is a leading cause of male impotence. In fact, numerous studies of human longevity in developed countries have found that psychosocial factors such as stress are the single most important variable in determining the length of a life. It’s not that genes and risk factors like smoking don’t matter. It’s that our levels of stress matter more.

Что касается мозга, то в 1991 году на ежегодной конференции по исследованию юмора психолог Питер Деркс показал одну из первых магнитно-резонансных томографий мозга, сделанную в момент рассказывания шутки: когда мы слышим и понимаем обычное предложение, в темени, как будто лампочка, зажигается эйфория. То же бывает от шоколада и других приятных вещей. Но если тут она просто зажигается, то с юмором происходит так: сначала загорается, потом словно какое-то шебуршение, затем все гаснет, и только потом эта лампочка зажигается снова. Грубо говоря, чтобы понять шутку, нужно сначала потерпеть поражение, а потом воспрянуть. Но, как бы красиво это ни выглядело, заглянуть внутрь мы не можем и видим не дальше электрохимических реакций: про мозг мы знаем многое, а про ум — ничего. (Виктор Раскин Лингвист, профессор университета Пердью, Индиана.)

Впрочем, если говорить о юморе, в нем присутствует не только смех. Юмор всегда сопровождается эмоцией «красиво». Красиво — это эмоция, которая, как и остальные, формирует у нас память, а память затем заставляет нас поступать определенным образом. И красота также завязана на целесообразности. Так, нам кажется красивым изящный выход из какого-либо положения. Изящный — значит наименее энергозатратный. То есть, когда мы добиваемся результата при минимальных усилиях, это кажется нам красивым. Это помогает нам оптимизировать наши действия, не тупо, допустим, перекладывать что-то с места на место, а искать способы более простого, менее ресурсоемкого решения. Так природа нас учит. (Алексей Редозубов Специалист по прикладной математике, частный предприниматель, исследователь автономного искусственного интеллекта, автор книги «Мозг напрокат»)

В исследовании мы выделили пять категорий шуток: юмор нелепости, неприличные анекдоты, юмор, дискриминирующий противоположный пол, сумрачно-пессимистический анекдот и юмор, основанный на противоречии и разрешении. Оказалось, что у больных с аффективными расстройствами (то есть маниакально-депрессивные) подавляется смеховая активность. Но они находят забавными анекдоты, в которых есть смешение стилей. Возможно, это связано с характерной для них легкостью перехода между полярными состояниями. Больным в маниакальном состоянии больше нравятся пессимистичные анекдоты, а вялотекущим шизофреникам не нравятся неприличные, зато особенно хорошо они реагируют на циничные. Если у шизофреников уже начинает сни­жать­ся способность к обобщениям, тогда им нравятся анекдоты, дискриминирующие противоположный пол, — возможно, самый примитивный из видов юмора, а также шутки, основанные на разрешении противоречий. Для приступообразных больше подходят анекдоты, построенные на парадоксе, на разрешении противоречий, и дискриминирующие. Послед­ние две категории также намного меньше остальных помнят анекдоты. И всем почти не нравятся такие анекдоты, где можно идентифицировать себя с жертвой. (Сергей Ениколопов Заведующий отделом медицинской психологии Научного центра психического здоровья Российской академии медицинских наук, исследователь психологии агрессивного поведения и чувства юмора.)

Но, в отличие от взрослых, дети не умеют прицеплять анекдоты к жизненным реалиям, к месту в разговоре. У них анекдот является самостоятельной формой деятельности. Вообще, шутить к месту — искусство взрослых. Содержание детского анекдота учит смеяться над чем-то и над кем-то — абсурдным, глупым, глупее тебя. Это важное умение. Надо ли говорить, что ребенок часто сам оказывается в положении наивного незнайки, который не вполне еще освоил нормы этого мира и делает что-то такое, что кажется окружающим смешным. Рассказывая анекдот, ребенок оказывается таким взрослым по отношению к героям и готовится к тому, чтобы посмеяться над самим собой, посмотрев на себя со стороны. (Илья Утехин Кандидат исторических наук, старший научный сотрудник Лаборатории когнитивных исследований Санкт-Петербургского государственного университета, доцент факультета антропологии Европейского университета в Санкт-Петербурге.)

Мимика хорошо развита у мно­­­­гих животных, но настоящий смех Дарвин фиксировал только у обезьян. У них есть так называемое «игровое выражение», напоминающее человеческий смех: рот открыт, но губы прикрыты, ведь открытые зубы — признак агрессии. То есть смех — словно имитация агрессии, форма игры. Вообще, в смехе есть разные компоненты, но улыбка обязательна. Есть эталон настоящей искренней улыбки — так назы­ва­емая улыбка Дюшена. Поднять скуловую мышцу довольно легко, но есть еще окологлазная мышца, которая плохо управляется произвольно. Если она сокращается, так, что вокруг глаз появляются «гусиные лапки», — такая улыбка считается настоящей. (Сергей Титов Доктор биологических наук, профессор Института психологии им. Л.С. Выготского РГГУ.)

As to my biggest frustration—it is people’s lack of desire to test anything. This occurs in the governments, companies, and even at individual levels. For example, when I visit companies I often try to push companies to test different compensation arrangements. Almost always I am met with avoidant responses—people would say, ”Everyone is so miserable about their bonuses, etc. We can’t talk about it –maybe next year.” So eventually, no one does any testing and this way it is very hard to make any progress.

Now I’m not trying to suggest that companies are stupid. For one, lawyers make it very difficult to test things. But, it seems that in general humans have an aversion to testing. Using experiments to answer questions just doesn’t seem satisfying for most people.

So in summary my vision for the future is one where we rely more on data and less on religious-like beliefs about the world.